«… Случевский, в первую очередь, не был художником в традиционном смысле. Его стихи напоминали детские каракули, не в плане почерка, а скорее в выражении. В поэзии он проявлял косноязычие, подобно Моисею, нуждаясь в помощнике, как Аарон, чтобы донести божественные истины до других; ему нравилось выступать под чужими масками: Мефистофеля, „одностороннего человека“, духа („Посмертные песни“), и заимствовать чуждые ему формы, как, например, пушкинская поэма. Когда же он, например, в „Песнях из уголка“, говорил от своего имени, его слова звучали неловко и даже комично, но нередко они обладали пророческой силой и яркостью. В самых захватывающих моментах его стихов он неожиданно переходил на прозу, вставляя неуместные слова, что разрушало всю прелесть, и, возможно, именно это создавало уникальное впечатление, присущее только ему. Стихи Случевского часто могут показаться безобразными, но это безобразие напоминает искаженные кактусы или странных рыб-телескопов. Это – безобразие, в котором нет ничего низменного или пошлого, скорее, это своеобразие, не поддающееся традиционным стандартам красоты. …» (В.Брюсов)