Мне двадцать, ему — сорок. Наш союз — чистая условность: так решили в завещании мой отец и его лучший друг. Я давно тянусь к нему душой, а он словно не видит этого.
Александр Корсаков. Жесткий. Неприступный. Привык контролировать и себя, и каждый мой шаг.
***
— Если я сорвусь, — его хриплый голос обжигает, губы почти у самого уха, — ты станешь моей. Полностью. Навсегда.
— А если я как раз этого и хочу?
— Тогда тебе конец, девочка.