«Лотос» — это масштабный экзистенциальный труд, в котором исследуется концепция Великой Смерти, поглощаемой Великой Жизнью.

ЕСЛИ МЫ ВЗДОХНЕМ РАЗОМ, ВОЗДУХ ЗЕМЛИ ПОДНИМЕТСЯ НЕВИДАННЫМ УРАГАНОМ. У НАС ЕСТЬ ВРЕМЯ, ЧТОБЫ О КАЖДОМ СОЧИНИТЬ ДОЛЖНЫЙ РЕКВИЕМ. ЕГО МЫ ИСПОЛНИМ С НЕЖНОСТЬЮ, СТРАСТЬЮ, С ПОДЪЕМНОЙ ПЕЧАЛЬЮ.
Художник Лохов не побрился перед поездкой и привез свою суточную щетину к смертному ложу матери. Осторожно поцеловав старуху в неподвижное белое лицо, он ощутил запах разлагающегося тела, а она, не открывая глаз, слабо отвернулась. Сын любил её, и у него было много трогательных слов, которые он хотел сказать матери после долгой разлуки, но теперь это уже не имело смысла. Быстро пролетел серый зимний день, ранний февральский вечер уже окутал землю, и в темноте, завивая снежными рукавами, начинала подниматься вечерняя пурга. Лохов всё еще слышал гул самолета с его свистом, а бессонная ночь как бы кружила в его сознании.
Он сидел на стуле, сжав коленями свои бесполезные руки, и размышлял о том, что спешил на встречу с матерью, а оказался у рабочего места смерти, возле этой железной кровати. Перед ним на взъерошенной постели лежала седая старуха, и сын постепенно узнавал в ней всё то родное и дорогое, что хранилось в его душе, мелькало в снах и сладко беспокоило его память все годы разлуки. Вернуться к матери оказалось так просто — всего лишь сутки без сна, хотя ему это казалось почти невозможным, и чем больше проходило времени, тем труднее ему было представить мать. А теперь она была перед ним, распростертая на смертном одре, и рядом сидел старый кореец, возле него на стуле лежала горка увязанных в сетку апельсинов.
Поспешая в путь, Лохов, не раздумывая, купил по дороге к аэровокзалу эти желанные, как ему казалось, для всех провинциалов дары, но теперь они стали ненужными. Мать уже несколько дней ничего не ела, не открывала глаз, об этом Лохову сообщил отчим — сидящий рядом старик. Лохов в замешательстве смотрел на старого корейца, не в силах осознать, что этого человека он мог бы называть отцом… Это он вызвал Лохова телеграммой и теперь холодно смотрел на оранжевые апельсины, потупив угловатую костлявую голову. В его приоткрытом рту с отставшей нижней губой сверкали необычно большие железные зубы. И он, нещадно коверкая слова, рассказывал, что его жена уже четыре года болеет, парализована, и последние семь месяцев не могла говорить.
Слушая историю о бедственном положении матери и уже безнадежных попытках её восстановить, Лохов почему-то вспомнил нелепую гибель знакомого, который скончался от спички, повредив ею ухо. А мать лежала, распятая на кресте недуга, отделенная от нашего мира смертной мглой, в котором царила ночная тьма, и в холодных недрах ночи нарастал, вздувался над снегами белый призрачный буран, намерзали на прибрежные скалы глыбы льда, захлестываемые волнами, и стыло умирающее тело матери. Лохов полагал, что мать ничего не слышит, не понимает, не может ни думать, ни вспоминать прошлое, как это мог делать он, сидя рядом с ней; он опоздал, не успел попросить прощения, и теперь ему не объяснить ей, почему он страдал и мучил её, лишь с отчаяни